О.Г. Щербакова, М.В. Трофименко

О.Г. Щербакова

(г. Горловка, ДНР)

М.В. Трофименко

(г. Ясиноватая, ДНР)

УДК 811:82.0(045)

ПРИНЦИП ОКСЮМОРОНА В СОЗДАНИИ ОБРАЗНОЙ СИСТЕМЫ ГРОТЕСКНОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ МАРКА ТВЕНА «ТРИ ТЫСЯЧИ ЛЕТ СРЕДИ МИКРОБОВ»
Нужно ли сегодня говорить о значении творческого наследия Марка Твена? Ведь он – признанный классик американской и мировой литературы, выдающийся художник-реалист, чьё значение в истории американской словесности огромно, и этот факт признан во всём мире. Не зря же Э.Хемингуэй сказал, что вся современная литература США вышла из «Гека Финна». Но только недавно, то есть, начиная со второй половины прошлого столетия, стали как к нам, так и к читателям на родине писателя доходить те глубинные факты его творчества, часть которых остаётся и до сих пор скрытой.
Единственными доступными для нас литературно-критическими источниками, которые касаются рассказа Марка Твена «Три тысячи лет среди микробов», являются три публикации, две из которых вышли ещё в советское время, и одна небольшая статья, опубликованная в 2003 году.
Твена всегда отличало повышенное внимание к окружающему миру. Особый интерес он, судя по записям в дневниках и по художественным произведениям, проявлял к развитию естественных наук. Они преломились в творчестве Твена в фантастично-гротесковой форме антиутопии, которая представляет мир в неожиданном ракурсе.
Будучи одним из поздних произведений писателя, рассказ «Три тысячи лет среди микробов» проникнуто глубоко мизантропической философией. «Три тысячи лет среди микробов» − произведение злое, жестокое, въедливое, проникнутое ядом иронии. Против чего же направлен гнев писателя? Ответить нелегко, поскольку объекты сатиры Твена многочислены. Это – монархические и республиканские системы, политика колониальных захватов, буржуазная
«цивилизация», политическая демагогия, социальная психология, христианские догмы и религия, преклонение перед ошибочными авторитетами, современная историография, милитаризм и военные доктрины империализма, американская демократия и буржуазная Америка, представленная в виде страны «Скоробогатии», преклонение перед Европой и европейцами, шовинизм и национализм, иммигранты (как социальная категория), президент Теодор Рузвельт, валютная система, толковые словари, судьба национального языка, этические теории буржуазного общества, научно-технические достижения и даже сам автор рассказа. Этот перечень можно было бы продолжать, но сказанного достаточно, чтобы понять, что избыток «объектов» требовал от Твена особого способа повествования, нетривиальную форму, разработка которой давалась ему, очевидно, через силу.
Как известно, оксюморон, что в переводе с древнегреческого обозначает «абсолютная несуразность», − это слово или словосочетание, которое является самовозражением (“bittersweet”, “speaking silence”, etc). Эта фигура хорошо описана в учебно-исследовательской литературе, но, будучи частью гротескного ключа, она по общему семантическому принципу своего формирования входит в триаду «оксюморон – антитеза – парадокс», поэтому необходимо сделать несколько заметок относительно их отличия друг от друга, ведь границы между ними обозначены довольно нечетко. Своеобразной хрестоматией компонентов этой триады есть два нижеприведенных фрагмента из «Ромео и Джульетты» Шекспира, на которых можно показать отличия, которые нас здесь интересуют. Один из них – речь Ромео в его беседе с Бенволио (I,1): “Why, then, O brawling love! O loving hate! / O anything, of nothing first create! / O heavy lightness! Serious vanity! / Misshapen chaos of well-seeming forms! / Feather of lead, bright smoke, cold fire, sick health! / Still-waking sleep that is not what it is! / This love feel I, that feel no love in this”.
Второй – это страстный обвинительный монолог Джульетты в (III,2), когда она узнает, что Ромео убил ее кузена Тибальда: “O serpent heart, hid with a flowering face! / Did ever dragon keep so fair a cave? / Beautiful tyrant! Fiend
angelical! / Dove-feathered raven! wolfish-ravening lamb! Despised substance of divinest show!” / just opposite to what thou justly seem’st; / A damned saint, an honourable villain! / O, nature! what hadst thou to do in hell / When thou didst bower the spirit of a fiend / In mortal paradise of such sweet flesh? / Was ever book containing such vile matter / So fairly bound? O! that deceit should dwell / In such a gorgeous palace”.
Мысли большинства стилистов совпадают в том, что антитеза – сугубо синтаксическое явление. Например, Ю.М. Скребнев [2, с. 163] пишет, что, во-первых, антитеза более распространена, чем оксюморон; во-вторых, антитеза имеет несколько вариантов потому, что сам этот термин приобрел широкое значение как тот, что имеет в виду какое-либо активное противопоставление понятий, которые реально или воображаемо контрастируют; в-третьих, противопоставленные понятия в антитезе отнесены к обоим референтам, а в оксюмороне – к тому же самому, но они взаимоисключаемы. Четвертое – не каждая антитеза, в отличие от оксюморона, базируется на логическом контрасте: рассказчик может ставить в отношении противоположности также и референты, которые не являются объективно противоположными, они просто разные, но производят впечатление противоположности.
В.А. Мальцев [1, с. 83] связывает антитезу с синтаксическим параллелизмом, в котором противопоставленные элементы повторяются в тексте и формируют, таким образом, контраст.
Итак, имеем два критерия отличия: структурный (В.А. Мальцев) и логико-семантический (Ю.М. Скребнев). Первый учитывает реализацию антитезы в параллельных конструкциях, чего не случается с оксюмороном, последний показывает реакцию между контрастностью, которая присуща оксюморону, и другими субъективными факторами, которые обуславливают мотивы противопоставления.
Л.П. Ефимов и Е.А. Ясинецкая [4, с. 68] считают, что именно структурный критерий тут главный. Ибо идентификационный минимум оксюморона – слово или словосочетание, а идентификационный минимум
антитезы – противопоставление, по крайней мере, двух словосочетаний. Поэтому в этой самой системе сопоставлений оксюморон логично рассматривать как особенный случай антитезы.
Что касается парадокса, который может быть основан как на контрарности, так и на несовместимости, его значительно легче отличить как от оксюморона, так и от антитезы. Парадокс является личной формой остроумия, которое имеет черты гротескного ключа и часто формулируется как эпиграмма (лаконичное стихотворное или прозаичное выражение дидактического содержания). Будучи юмористическими по форме, эпиграмматические парадоксы проявляют диалектическую природу тех важнейших для человечества истин, которые содержат существенные жизненные противоречия. В отношении английской словесности, парадоксы были особенно модными среди поэтов-метафизиков XVII столетия, в частности признанным их мастером считался Джон Дон (John Donne, 1572 – 1631).
В рассказе «Три тысячи лет среди микробов», кроме случаев, которые мы рассматриваем в связи с их интегрированностью в гиперболу или мейозис, контрасты встречаются почти с первых страниц, но по своей форме они чаще всего являются антитезами или парадоксами. Классические оксюмороны встречаются не так уж и часто. Например, рассказчик с иронической гордостью пишет, что он несколько раз удостаивался чести разговаривать с императорами микробной планеты, и памятник одному из них регулярно обновляется на добровольно-принудительных основаниях:
(1) “It is rebuilt every five hundred years, by voluntary contributions exacted by the State” [3, с.169].
Открывая тайну своего происхождения «Гулливеру» и «Людовику XIV» (знатным микробным персонажам и ученым), Гек (Твен) рассказывает им о фактах, которые не поддаются ни их пониманию, ни анализу с точки зрения микробной науки, но им как ученым не идет выражать свою обеспокоенность. Отсюда и выделенный оксюморон, который показывает, как это трудно делать, например, «Людовику»:
(2) “There was a studied scientific pause, then Louis, in a voice trembling with calm, opened the engagement…” [3, с.203].
Классическую антитезу имеем, например, в эмоциональном предложении, которое описывает жизнь рассказчика в микробной стране:
(3) “What ages and ages of joy, prosperity, poverty, hope, despair, triumph, defeat, pain, grief, misery, I have seen, felt, experienced in this lagging and lingering slow drift of centuries! What billions of friends I have made, and loved, and clung to, only to see them pass from this fleeting life to return no more! What black days I have seen – but also what bright ones!” [3, с.165].
Когда автор вступает в напрасный философский спор с Катериной Арагонской касательно того, что есть реальность, а что – только воображение, он видит определенные изменения в ее поведении, внешности и убеждениях. Поэтому он только жалеет, что она оказывается под влиянием иллюзий, которые он не в состоянии развеять. Но внезапно и он видит, что сам изменился, пока вел с ней этот разговор, и его личность раздваивается во времени. Сейчас он не тот, что был полчаса назад, это два разных измерения времени, и их противопоставление – тоже классическая антитеза:
(4) “An hour or two ago and now – those were quite different dates” [3, с. 220]
Когда «герцог» читает лекцию о социальной структуре страны микробов, «Гек» впечатлен информацией, которую он получил. Но он же изучал микробиологию, когда был человеком, поэтому не все тут для него является новым, новостью становится лишь факт заражения микроба от микроба. Отсюда – следующая антитеза, которая имеет элементарную структуру отрицания предыдущего высказывания:
(5) “I was charmed with the Duke’s lecture. Its wonders were new to me, and astonishing. At the same time, they were old to me and not astonishing” [3, с. 251].
Когда автор в «Предисловии» пишет, что он пытался при переводе его истории с микробной отредактировать стиль оригинала, но потом отказался от этой бесперспективной идеи, он оправдывает свое решение тем, что это было
бы все равно, что нарядить портового грузчика в смокинг и заставить его читать лекцию в колледже. То есть переводчику не стоит вмешиваться в стиль оригинала, чтобы не потерять, как говорится, его аромат:
(6) “It amounted to putting evening dress on a stevedore and making him stand up in the college and lecture” [3, с.162]. Тут мы имеем три референта (грузчик, смокинг и лекция в колледже), которые не согласуются между собой и входят в отношения несовместимости.
В «Предисловии» мы также имеем объяснение, почему именно рассказчик новеллы стал микробом:
(7) “The magician’s experiment miscarried, because of the impossibility of getting pure and honest drugs in those days, and the result was that he transformed me into a cholera-germ when he was trying to turn me into a bird” [3, с. 163]. Понятно, что тут факт противопоставления холерного вибриона и птицы в виде антитезы очевиден (и, наверное, не нарочно пророческий, если вспомним о современных проблемах, которые вызваны птичьим гриппом). Но это повод для того, чтобы сделать предположение касательно более глубоких вещей, которые прячутся за поверхностью этого противопоставления, так как тут мы видим авторское сомнение зоосемического характера: или ему наблюдать за человеческой гнусностью с романтических высот птичьего полета, или копаться в человеческом помете в самой его средине, да еще и рассматривать его под микроскопом. Возможно, именно жесткие требования гротескно-сатирического жанра заставили его сделать тот выбор, который он сделал, ведь убирать авгиевы конюшни чистыми руками вряд ли кому удастся.
В рассказе Твена есть несколько структур парадоксального типа. Так, рассказ открывается фразой, которая иронично намекает на то, что какую б историю и кто бы ни написал, она всегда является обычной ложью:
(8) “Although this work is a History, I believe it to be true” [3, с. 161]. По значению это скорее парадокс, чем антитеза, но структурно эта фраза отвечает форме антитезы, в которой противопоставленные понятия истории и истины в формате сложноподчиненного предложения уступки.
Классический парадокс-эпиграмму имеем в эпизоде, когда на каком-то банкете Твен произносит научную речь и публика ничего не понимает, хотя и слушает его внимательно, потому что речь ей нравится. Отсюда авторский вывод:
(9) “Eloquence is the essential thing in a speech, not information” [3, с. 174]. Эта эпиграмма является очень хорошей иллюстрацией к некоторым проблемам современной лингвистической прагматики и риторики, а именно – к принципу текстовой «фасцинации», когда так называемый «убедительный бред» (то есть отсутствие корреляции между когезией и когерентностью текста) позволяет говорящему манипулировать сознанием аудитории и внушать ей желанные для него идеи (то есть заниматься гипнозом). Но парадоксы тут часто не встречаются, потому что все это произведение Твена и есть один гигантский парадокс.
Твеновские структуры контраста часто «вмонтированы» в другие фигуры речи, что мы не единожды видели и выше. Так, когда автор рассказывает о социально-классовой иерархии общества «Планеты Блитцовского», он пишет (текст цитируем с авторским комментарием, что обозначен астериском):
(10) “In one case the same dynasty hold the throne to-day that established it twenty-five hundred years ago. This the Pus family, − Pus being the family name, just as Romanoff is the family name of the Czars; the official title is, His August Majesty Henry, D.G. Staphylococcus Pyogenes Aureus* CMX – that is to say, he is the One Hundred and Ten Thousandth monarch of the Pus lineage that throne. They have all used the one name, HENRY. *Latin. “D.G.,” (Dues gratias) means by the grace of God. The long word means pus-tank. The next word – when used in a scientific sense – means principal; politically it means imperial; in the slang of the common people it means brick, and is a term of admiration. Areus means gold. Hence the title, when occurring in a State paper, could be translated Henry by the grace of God Imperial Pus-Tank, while in the endearing speech of the common people it would be shortened to Henry the Gold Brick” [3, с. 166].
Понятно, что доминантой тут является контрастное сравнение царской фамилии с гноем, к тому же автору понадобится сложная гипербола микробного времени, чтобы выразить свое отношение к невыносимо долгому сроку получения власти всеми монархическими династиями мира. Доминантное сравнение тянет за собой и другие контрасты, как, допустим, несовместимость компонентов официального титула микробного «Генри» − «Генрих, милостью Божией верховный гнойный резервуар», а также стилистическую несовместимость длинного официального титула светлейшей особы с ее неформальной и лаконичной фамилией типа «свой парень» и др., которые имеют явно мейозисную природу.
Но «гнойная тематика» на этом у Твена не заканчивается, ибо, сразу далее по тексту, составляя структуру микробной монархии с английским в историческом аспекте и иронично высмеивая соображения, что британская корона много в чем способствовала развитию мировой цивилизации, он пишет:
(11) “It (the microbe monarchy) is a stern and noble race, and by diplomacy and arms has pushed its frontiers far. Whenever is has deprived a conquered nation of its liberties and its religion it has replaced these with something better. It is justly claimed for this great House that it has carried the blessings of civilization further than has any other imperial power. In honour of this good work many of our microbe nations have come to speak of pus and civilization as being substantially the same thing” [3, с. 167]. Таким образом, в таком понимании, нет никакой разницы между цивилизацией и гноем, и вся эта «взрывная» смесь несовместимых «веществ» растворена иронией, которую вообще невозможно «отфильтровать» от этой смеси.
Как доказывает анализ составных гротескного ключа в рассказе М. Твена «Три тысячи лет среди микробов», одним из самых распространённых в количественном отношении является оксюморон-антитеза-парадокс (82). Наш анализ опирался на принцип доминанты, который подсказывал, на основе какой структуры формируется центральный образ и как он раскрывается в дальнейшем развитии дискуссии.
Интересным является тот факт, что Твен в своем рассказе подвергает философскому самоанализу свои собственные методы построения гротеска. Так, он обговаривает с разными персонажами своей человеческой и микробной жизни две проблемы, непосредственно связанные с его художественным методом, а именно – границу между животным и неживотным (то есть, фактически, он исследует реальные возможности антропосемии и зоосемии в построении образа, хотя этот поиск ведет его далеко за границы филологического самоанализа).

ЛИТЕРАТУРА
1. Maltzev V. A. An Introduction to Linguistic Poetics / V. A. Maltzev. – Minsk : Vysheishaya Shkola, 1980. − 240 p.
2. Skrebnev Y. M. Fundamentals of English Stylistics / Y. M. Skrebnev. − Moscow : Astrel Publishers, 2000. − 224 p.
3. Twain Mark. 3,000 Years among the Microbes // The Devil’s Race-Track: Mark Twain’s Great Dark Writings / ed. by John S.Tuckey. – Berkeley − Los Angeles – London : Univ. of Cal. Press, 1980. − P. 161−281.
4. Yefimov L.P., Yasinetskaya E.A. Practical Stylistics of English / L. P. Yefimov, E. A. Yasinetskaya. − Vinnyts’a : Nova Knyha, 2004. − 240 p.

АННОТАЦИЯ
О.Г. Щербакова, М.В. Трофименко. Принцип оксюморона в создании образной системы гротескного произведения Марка Твена «Три тысячи лет среди микробов»
В статье рассмотрен оксюморон как часть гротескного ключа произведения. Описаны структурные и логико-семантические различия между оксюмороном, антитезой и парадоксом, учитывая их интегрированность в другие фигуры речи. Статья содержит анализ структур, на основе которых формируется центральный образ и его раскрытие в дальнейшем развитии дискуссии.
Ключевые слова:
Оксюморон, антитеза, гротеск, парадокс, образ

SUMMARY
O.G. Shcherbakova, M.V. Trofimenko. The principle of oxymoron in creating an image system of the grotesque work by Mark Twain “Three Thousand Years Among Microbes”
The article considers an oxymoron as part of the grotesque key of the work. Structural and logical-semantic differences between oxymoron, antithesis and paradox are described, considering their integration into other figures of speech. The article contains an analysis of the structures on the basis of which the central image is formed and its disclosure in the further development of the discussion.
Keywords:
Oxymoron, antithesis, grotesque, paradox, image